Невидимый мальчик
Автор: 1978jul04

иногда кажется, вот кем бы я мог быть, если бы мог быть там и тогда. вечерами сны встречаются с нами, и не кажутся
снами мне. и мне кажутся снами сны о том, каким бы я никогда не был, если бы не был сном.

Я вам сейчас расскажу, как мы ездили в Швейцарию и какие у нас там были приключения. Конечно, я специально делаю вид, что мы с вами давно знакомы, и вы так и ждете, чтоб я вам поведал о своих героических приключениях. Это литературный прием, позволяющий сделать повествование более непринужденным. А на самом деле я просто читал тут свой дневник и решил, что, может, я сумею стать писателем, как папа. Папа у меня, правда, не совсем писатель, но он очень любит сидеть и писать. И я тоже.

Поэтому вот: дорогие читатели, сейчас я вам расскажу, как мы с папой и мамой ездили в Швейцарию, за что я не люблю докторов, а за что люблю, откуда у меня такое имя, и как хорошо, что мы все есть на свете. Может быть, я расскажу что-нибудь еще, это как получится.

Вообще-то я хотел здесь еще написать, что мой папа – самый лучший папа на свете, и я на него совсем не сержусь, хотя он, конечно, думает, что сержусь. И я хочу поехать с ним в Америку, потому что там должно быть много интересного и важного, и мне вообще нравится путешествовать. Но вряд ли папа прочтет мою книжку прямо сейчас, так что смысла особого в этом нет.

Зато вчера у Вискерс родились котята. Вискерс – это наша кошка, она теперь страшно гордая. Котята слепые, но мама говорит, что у них это пройдет.

Чего бы вы ни думали, я родился в Японии, и в Британии был всего один раз. По-английски я так бойко говорю из-за мамы, потому что мама у меня очень хорошая, и из-за дяди, который любит все английское. Но это к делу не относится.

Когда мне было пять, мы все четверо (я, мама, папа и наш дворецкий) поехали отдыхать на юг Франции. Мама сказала, что нам надо обязательно найти одного человека. Когда мама так говорит, это обычно значит, что будет что-нибудь хорошее (а когда так говорит папа, это значит, что нам удастся избежать неприятностей). Мы ездили по маленьким городкам и заходили на передвижные выставки. Конечно, двум слепым людям нечего делать в картинной галерее, но ведь с нами еще были двое зрячих. Потом мы наконец нашли маминого одного человека: это был художник. И он тоже был слепой.

Мама сказала:

- Вы когда-то рисовали мой портрет.

А он ответил:

- Помню-помню! Это ваш сын?

А папа сказал:

- Он очень похож на мать.

Папа очень гордится мамой, хотя, наверное, думает, что мы не замечаем.

Художник рассмотрел меня как следует, а потом долго-долго было почти тихо: художник шуршал пальцами, все дышали очень ровно, и было ясно, что волноваться не о чем. Так я первый раз увидел настоящую картину.

На самом деле это была не просто так поездка. Когда я был маленький, родители звали всяких разных врачей, чтобы те что-нибудь сделали с моими глазами. У них не особенно получалось, но папа говорил:

- Сдаваться я не намерен.

Потом за дело взялась мама. Она взяла нас с папой, и мы пошли к доктору Михироги. Кто такая доктор Михироги, это я потом подробно расскажу. Она на самом деле не окулист и вообще не врач, а ученый.

- Я исправляю ошибки природы, - так она объясняет, чем занимается.

Мы провели у нее целый день, а потом еще и еще, мне делали всякие анализы, половину которых нельзя было как следует потрогать, а потом оказалось, что моих родителей тоже проверяли. Моя мама тоже слепая, но у нее это не от рождения, а папа вообще совсем не слепой, правда, он носит очки (поэтому его дразнит дядя). В итоге все решили, что у меня нет повода ничего не видеть. Я слепой просто так.

- Ну вот, - сказала мама, - Ничего страшного. Это даже довольно удобно.


А папа сказал:

- Мы не победили, но и не побеждены.

Скоро папа совсем успокоился, и мы зажили долго и счастливо на целый год, а потом папа с мамой придумали, как сделать, чтобы я научился смотреть.

Сначала мы поехали путешествовать. Мы были везде-везде, и в Британии тоже. Начали мы с Франции, и там у меня появилась картина. Потом мы были в Исландии, в Чехии, в Нидерландах, в Италии, еще в разных маленьких странах, а в этом году собирались в Нью-Йорк.

Еще папа научил меня смотреть кино. Конечно, с немым кино у нас не вышло, но я хорошо различаю звуки и интонации, и у меня получается видеть фильмы, где много событий и движения. Мама говорит, что когда мы смотрим что-нибудь вместе, папа тоже закрывает глаза. Я пробовал проверить, но он, конечно, стесняется.

Еще мама научила меня лепить разные штуки. Поэтому в моей комнате все в глине. И еще была куча разных дел, всего и не упомнишь.

Когда я пошел в шестой класс, папа с мамой подарили мне разноцветные (папа объяснил, который какой) воздушные шарики и сказали, что мы меняем школу. И мы сменили. В новой школе дети были в основном зрячие, но доктор Михироги велела не заострять на этом внимания. Я и не стал, а ребята, по-моему, вообще ничего не заметили. Когда мы играем в снежки, я попадаю лучше, чем они. Это папа меня научил.

А в этом году случились сразу два события.

1. Мне подарили то, что давно обещали.

2. Мы поехали на поиски приключений.

Сначала про первое. Когда мы еще много-много ходили к разным врачам, и папа очень расстраивался, что у него не выходит сделать мне глаза, мама иногда говорила:

- Послушай, это ведь даже мотоциклом управлять не мешает, – и они смеялись.

Моя мама не работает, но это не значит, что она бездельница. У нее масса дел, благородных и не очень. В смысле, она занимается благотворительностью и еще какими-то такими же делами, но помимо этого она еще выращивает цветы и гоняет на байке. Про первое папа говорит:

- Цветение вишни быстротечно. (Но у мамы в основном розы.)

А про второе говорит:

- Прямо! Теперь налево! Молодец, отпускаю!

Так что весной мы поехали на Цусиму (там мамина благотворительная клиника), и мне подарили мотоцикл. Правда, мне нельзя пока на нем ездить самому. Но когда мне исполнится шестнадцать, будет можно.


Вот, теперь про второе. Когда мы вернулись с Цусимы, к нам в гости пришла доктор Михироги. Она любит ходить к нам в гости, потому что не очень знает, что делать с детьми, а со мной ничего обычно делать не надо. Так говорит тетя (про нее я тоже потом расскажу). Хотя, может, ей просто у нас нравится.

Доктор Михироги пришла в гости и долго-долго пила с папой чай в библиотеке. Потом туда пошел дядя, и они еще долго-долго пили чай. Если бы это было перед моим днем рождения, я бы особенно не удивлялся, но, во-первых, родился я совсем не тогда, а во-вторых, мама-то в библиотеку не пошла, а пошла в сад, и там они с Судзуки стали говорить про цветы. Это значит, что мама волнуется, пока решают какой-то важный вопрос.

Наконец мы все вместе пошли ужинать: сели и стали звенеть вилками.

- Так вот, - сказал папа и замолчал.

Мы еще позвенели.

- Да уж, - сказал дядя.

- В общем, - сказала доктор Михироги.

И мы снова стали звенеть.

Потом папа отложил приборы, и звенеть мы перестали.

- Как вы знаете, - сказал папа.

- Мы не знаем! - сказал дядя.

- Т-с-с, - сказала мама.

- Тае, не вмешивайся, - сказал дядя. – Извини. Вмешивайся, конечно.

- Как вы не знаете, - сказал папа снова, - мы с Михироги связались с одной... клиникой в Швейцарии. Где лечили Аю. Должны были лечить. Там нам нужно найти одного человека.

Я услышал, как мама касается папиного локтя.

- Мы едем в Швейцарию, – сказал папа. - Послезавтра. Если не получится, мы ничего не теряем.

Тут заговорила и доктор Михироги:


- Это может быть важно для науки.

И дядя:

- Не доверяю я этим ребятам.

И мама:

- Но стоит попробовать.

И я:

- Швейцария, ура!

В общем, так все и началось.

До послезавтра успела произойти уйма всего.

Во-первых, Вискерс отказалась ехать к тете, стала махать лапами и прятаться в моей комнате.


- Это ожидаемо, - сказал папа. - Кошки своенравны.



Дядя тоже сказал:


- А чего вы хотите. Кому понравится жить под одной крышей с этим золотым мальчиком.


Вискерс сказала "вш-ш-ш" и "пф-ф-ф", что означало: "Мое терпение лопнуло, я ведь еще в прошлый раз говорила, что больше ни-ни".


- Ничего не поделаешь, Судзуки, - поддержала ее мама.


- Я слишком стар для путешествий, - согласился наш дворецкий.


Так одно событие превратилось в целых два.


Во-вторых, то есть уже в-третьих, я забыл сделать домашнее задание по истории, и папа расстроился.


В-четвертых, мама расстроилась тоже, потому что завял ее самый любимый розовый куст.


- Пустые суеверия, - сказал папа, зато дядя сказал:



- Не доверяю я этим ребятам, ох не доверяю. Знаете, что. Давайте-ка я к вам на той неделе приеду. Все веселее.


Потом подумал и добавил:


- И надежнее.


- Нет, - сказал папа.


Но это уже в-пятых.


Мне нравятся самолеты. Мы с мамой всегда сажаем папу в центр. Окна ему не видно, зато если он будет очень сильно бояться, то мы сможем держать его за руки с двух сторон. И он думает, что если будем бояться мы, то мы тоже сможем за него держаться.


В аэропорту я чуть не потерялся, потому что папа и мама были совсем тихие, зато вокруг все шумели и топали, но тут же нашелся. Потом мы все сели в машину, потом в поезд, а потом я заснул.


Когда я проснулся, мы уже куда-то приехали. Здание было большое (это сразу чувствуется), и в нем одновременно делалось очень много разных дел. Нас куда-то провели, отвезли на лифте, сказали по-немецки много непонятных слов и оставили устраиваться. Мама и папа тут же стали болтать, чтобы я знал, что все хорошо.



- Мне тоже здесь не нравится, - сказал папа. - Юуси редко ошибается.


- Они помогли твоей сестре.


- Не они. Сакура.


- Но ведь Сакура и будет его лечить.


- Лечить... Да...


Потом я снова заснул.


- Сакура, - сказал незнакомый голос. Часы тикали громко-громко.


- Тае, - сказала мама. - А это...


- Ага, - сказала Сакура. - Вижу. Привет. Я Томоэ Сакура. Просто Сакура. Я твой личный врач.



- Привет, - сказал я.


- Пошли.


В кабинете у Сакуры было много мягкой мебели, и, кажется, он смыкался с какими-то пустыми помещениями, потому что звуки передавались очень странно. Тик-так, тик-так... Она положила мне руку на лоб. Сначала ее ладонь была спокойной, потом напряглась, потом она вцепилась мне в челку так, что я чуть не пискнул от неожиданности. Ничего себе хватается, покрепче Итиро, а он у нас в классе главный по части подраться.


Сакура вздохнула.


- М-да. Скажи мне, тебе вообще лечиться-то хочется?


Я пожал плечами.


- Папа обрадуется.


- Папа... Ради твоего папы... можно и вылечить.



- Сакура, у меня просьба.


- Валяй.


- Нельзя ли перестать тикать?


- Не-а.


- Ну ладно.


- Так что, будем учиться смотреть?


- Прямо сразу?


- А чего тянуть. Хочешь в зеркало посмотреться?


Хорош бы я был, если бы не кивнул!



Тикать стало совсем громко, а потом еще и загудело. Потом у меня чуть уши не лопнули, столько вокруг оказалось часов и часиков. А потом еще голоса: словно собралась огромная толпа, и я совсем перестал понимать, где верх, где низ. Сакура вцепилась мне в челку мертвой хваткой, я дернулся, но она сцапала меня за плечо и сильно надавила вниз. Я оказался в противном кожаном кресле, а она все вдавливала и вдавливала меня в спинку.


И вдруг спинка оказалась коричневая.


Меня стошнило.


- Жить будет, - сказала Сакура.


- Надеюсь, - сказал папа так, будто не надеялся.


Мама гладила меня по голове. Наверное, я отключался, потому что ни кресла, ни кабинета не было, а часы тикали вполне сносно. Потом Сакура ушла на другой конец комнаты, и тикать перестало почти совсем. Папа пошел за ней.


Мне не хотелось прислушиваться к их разговору, но когда мама гладит по голове, сложно не успокоиться. А я очень хорошо слышу. Это нормально для слепых.


- Зеркало, - говорила Сакура, - это совсем простое упражнение.



- Но он не...


- Не говори о нас так, словно мы люди второго сорта.


- Извини. Я имел в виду не это.


- Может, ты хочешь его забрать? Пусть так и ходит слепой? Лишь бы не выродок, а? - Сакура злилась и говорила совсем тихо.


- Сакура, я очень виноват перед тобой.


- Да ладно, - сказала Сакура и совсем ушла.


На следующий день она забрала меня рано-рано, я не успел даже позавтракать. До этого я думал, что в Швейцарии можно хотя бы гулять. Оказалось, ничего подобного. Из комнаты в кабинет, из кабинета в комнату. В комнате две двери, одна к родителям, одна в ванну, ну а третья, ясное дело, в коридор, она всегда заперта.


Папе с мамой разрешили немножко пожить со мной, но в субботу я пришел с урока, а папы уже совсем не было.


- Папа уехал в гости, - сказала мама. - Ничего. Я утром поеду к нему, а потом и ты к нам приедешь.



- Ладно, - согласился я.


Мне все равно хотелось только спать.


В воскресенье Сакура сказала:


- И все-таки зеркало.


Я уже привык, что когда она рядом, тишины не жди, и понимал, что не нравится она мне только тиканьем, а в остальном она ничего, хорошая. Когда она заграбастала мою челку, я даже дергаться не стал.


Тик-так, тик-так.


- Глаза открой.


Тик-так.



- Открой, я сказала.


Тик-так, тик-так, тик-так!!!


Я открываю глаза. Я в кабинете. Напротив меня кресло. В кресле сидит мальчик. Этот мальчик - я.


"Ну вот, - думает Сакура, - другое дело."


"Хочу назад, - думаю я, - мамочка, пожалуйста, поедем в Японию."

На самом деле у меня не один дядя, а целых два. Дядя Юуси – это брат моей мамы. Они с папой все время ругаются, но для лучших друзей это нормально (говорит мама). Тут мама, наверное, права, потому что лучший друг – это тот, для кого ты делаешь что-то особенное, а мой папа никогда и ни с кем не ругается, он только иногда бывает расстроен или разочарован. Ну, или недоволен, но это если я утром прыгаю ему на живот и хватаю за уши.


Есть еще муж моей тети. Тетя – это папина сестра, зовут ее Ая, и у нее очень красивые на ощупь волосы. Тетя Ая любит меня, папу, маму, Вискерс и цветы, а вот дети у нее грустные. Сайдзе-тян меня на год младше, но он даже бегать не любит, а драться со мной ему вообще запрещает папа.


- Ты же Такатори, - говорит мой второй дядя. - Когда-нибудь ты станешь главой семьи. Ты должен получить хорошее образование и вести себя достойно. Подобает ли достойному человеку драться?



Ран-тян, он хотя бы носит человеческую одежду. Но он пока совсем маленький.


У них еще уйма старших сестер, целых три (Кикуно, Ханаэ и, по-моему, Кеко, они одинаковые, в смысле тройняшки), только их нельзя даже толком рассмотреть. Они пищат, уворачиваются, а потом сидят в углу и дуются. Ну и ладно.


Мой второй дядя – премьер-министр Японии. Для премьер-министра он очень молодой, а для молодого человека – очень умный (говорит папа). Он редко у нас бывает, потому что очень занят.


Один раз к нам пришла тетя. Я играл в библиотеке и случайно завалился за диван (на самом деле там была засада), поэтому неправда, что я подслушивал. Это было еще давно, но мне стыдно рассказывать папе. В общем, она пила чай, а потом поставила чашку и стала плакать.


- Ая, - сказал папа. – Я его убью. Хочешь? Просто скажи.


- Братик... Ты что... – плакала тетя. – Он... На самом деле ему нужны... Не деньги... Не связи... Ты не понимаешь... Он... хочет быть нужным... Тебе... вам... нам... И... и я тоже хочу... быть нужной...


В общем, мой настоящий дядя очень не любит дядю Мамору, а папа говорит, что его выводы по преимуществу безосновательны, но дядя Мамору все равно поступает некорректно. Так что когда нам вдруг позвонил дядя Мамору, мы все удивились.


Но это я забегаю вперед. Сначала надо рассказать про гости.



После того, как я посмотрел на себя в зеркало, мне стало очень сложно быть рядом с Сакурой, и с другими людьми, если она была рядом. Все время тикало, и все кругом видели разное, так что меня тошнило, и постоянно болела голова. Поэтому Сакура сказала:


- Нормально, давай ты пока к родителям съездишь, а потом снова сюда. По рукам?


И меня забрал папа.


Оказалось, что в Швейцарии все-таки можно гулять, а еще – летать на вертолете, кататься на лыжах и даже просто ездить на машине. Сначала мы валяли дурака (целую неделю), а потом за нами приехал сэр Эдвард.


- Очень приятно, - сказал папа так, будто приятно ему было не очень.


- И мне тоже, о мой сдержанный гость, и мне тоже.


Сэр Эдвард усадил нас в свою машину, и мы поехали к маме.


Мама жила в гостях у подруги. Когда она еще училась в школе, а клиника на Цусиме была не наша, а сама по себе, то в этой самой клинике мама познакомилась с другой слепой девушкой, из Англии. Судзуки рассказывал, что леди Кристина была очень хорошая и ровня маме, а мама говорила, что "ровня-не ровня" – это все предрассудки, а леди Кристину зовут просто Хлоэ. В общем, Хлоэ с мамой не встречались много лет, а потом мы жили у нее, когда ездили в Англию, и Хлоэ правда страшно богатая, и у нее в Швейцарии своя вилла. То есть шале (говорит сэр Эдвард). У Хлоэ нет детей, зато есть муж по имени сэр Эдвард. Этот самый сэр Эдвард за нами и приехал.


Сэр Эдвард оказался ужасный. От него, во-первых, пахло чем-то непонятным: не то розами, не то не знаю. Во-вторых, он все время говорил (лучше бы уж тикало). В-третьих, когда папа бесится, а рядом нет мамы, то папа начинает говорить всякое разное, как не надо, и беседу приходится поддерживать мне.



- И что же, мой юный друг, находите ли вы Швейцарию достойной внимания? – говорил сэр Эдвард. Произношение у него, как у дяди, только совсем непонятное. – Я искренне сожалею о том, что во время вашего столь краткого визита в Британию нам не довелось повстречаться, однако неотложные дела нарушили мои планы, и мне не удалось исполнить долг хозяина дома, каковую промашку я надеюсь загладить сейчас, тем паче, что, надеюсь, вы почтите нас своим присутствием на достаточно долгий срок.


Тут папа не выдержал да как ляпнет:


- Да.


В общем, мне пришлось болтать с сэром Эдвардом до самого шале. Потом нас с папой спасли мама и Хлоэ, а мы пошли ложиться спать и молчать. А утром приехал дядя.


В Швейцарии оказалось хорошо и интересно. Мы стали ездить и узнавать разное, как обычно, и целых три дня получали новые впечатления. Потом папа поехал навестить Сакуру, а мы остались тут, наслаждаться гостеприимным уютом небольшого шале (как говорит сэр Эдвард).


Тут у мамы с дядей вышел такой разговор.


- Юуси, довольно глупо выяснять с Эдвардом, кто из вас больше англичанин.


- Он не англичанин, он выскочка.



- Ты тоже не англичанин, ты японец.


- А я и не прикидываюсь!


- И он не прикидывается. Он просто так устроен. Ему нужно нравиться и быть в центре внимания.


- Он даже Рана бесит!


- Неправда. Ран все понимает. И ты все понимаешь. Эдвард очень добрый и ранимый человек. Его задевает твоя резкость.


- Да ну.


А потом вернулся папа, и я тоже стал не любить сэра Эдварда.


Не успел папа приехать, как у него зазвонил телефон. Это оказался дядя Мамору.


- Да, – сказал папа. – Нет. Нет. Излишне. Нет. Да.



В шале тоже была библиотека, поэтому после разговора все пошли пить чай туда, а мы с мамой и Хлоэ остались лепить папин портрет (чтобы было не как в прошлый раз, а похоже). Когда мы доделали нос, я пошел в библиотеку, чтобы позвать всех смотреть.


- Джентльмены, джентльмены, - говорил сэр Эдвард. – ваше поведение по меньшей мере неразумно. Во-первых, это не "авантюра", и никто вас в нее не "втягивает". Во-вторых...


- Во-вторых, это не ваш сын!


- Но и не ваш тоже, мистер Хондзе. Кроме того, позвольте вам заметить, мы не подвергаем его риску, а, напротив, пытаемся всячески оградить от любых возможных...


- Словоблудие.


- И вам, Ран, я хочу заметить, что если бы не ваше желание заставить ребенка видеть даже в ущерб его безопасности...


Я решил, что лучше, пока не поздно, смоюсь, но тут раздался грохот, и на пол посыпались книги.


- Извините, - сказал папа.



- Он стоял нетвердо, - сказал дядя.


Смываться мне было уже поздно.

Сладкого мне не дали, но папа совершил акт солидарности и тоже отказался от десерта. Потом мы пошли спать, а утром, когда я проснулся, выяснилось, что все топают. По коридору топали вправо (топ-топ-топ-топ, слуги) и влево (цок-цок-цок, сэр Эдвард), а еще по лестнице (прыг-прыг, прыг-прыг, не знаю кто). Я подошел к дверям послушать получше, потому что непонятно же, я все еще наказан и нельзя выходить из комнаты, или уже все забыли, что я наказан, потому что творится что-то интересное.


- Ты считаешь, что можешь врываться ко мне, когда пожелаешь? – спрашивал сэр Эдвард сердито.


Шмяк. Это сумку на пол поставили. В ней мало вещей, одежда, что ли.


- Эдвард, как с тобой скучно. Здесь все зануды, но ты, братец, первый.


- Послушай, сейчас не время...



- Опять мир спасаешь? Или только задницу Ее Величества?


- Я прошу тебя не говорить обо мне в таком тоне.


- Так я же не о тебе, я о Ее Величестве.


Я решил, что два раза подряд нарушать одно правило нельзя и надо либо нарушать по чуть-чуть, либо делать паузы.


- А вот и прекрасное дитя, - сказал брат сэра Эдварда.


- Привет, - сказал я, чтобы сэру Эдварду не пришлось нас знакомить.


- Гутен таг, - сказал брат сэра Эдварда, чтобы досадить сэру Эдварду.


И мы пошли завтракать.


За время завтрака я узнал о брате сэра Эдварда массу всего. Во-первых, его никак не зовут.


Или зовут Хорошая Сегодня Погода, Не Правда Ли. Во-вторых, он сэру Эдварду особенно и не брат.


- Если бы были живы наши родители, Эдвард, они сейчас рыдали бы в три ручья. К тебе брат приехал, а ты его гонишь!


- Ты их даже не помнишь.


- А ты типа помнишь.


- Я помню своих родителей.


- Они тебе никакие не родители!


- Родители – это те, кто дал ребенку воспитание, образование, выпустил его в жизнь, а не те, кто...


- Эдвард. Шульдих. Пожалуйста, перестаньте.


- Ты ему подыгрываешь, Хлоэ? Впрочем, если ему угодно использовать собачью кличку вместо имени...



- Ох и зануда же ты, братец. Передай соль, Хлоэ. Данке. Кстати, я еще хотел попросить в долг.


- Интересно, у кого.


- А кто даст, у того и попрошу. Тут же вечно сборище толстосумов.


В общем, весь день все ерзали, и на то были еще две причины, сейчас расскажу, какие. На самом деле если надо, чтобы все начали ерзать, нет ничего лучше, чем откопать пару-тройку родственников, и чтобы они начали тебе говорить, что они тебя любят больше, чем ты их (говорит доктор Михироги). Поэтому когда папе позвонила тетя Ая, он сначала ее долго слушал, а потом вдруг как скажет:


-Ты поступаешь непорядочно.


И трубку повесил. Тут дяде позвонил дядя Мамору, и мой взаправдашний дядя ушел в библиотеку.


А мы с братом сэра Эдварда пошли гулять по саду и болтать.


- Ты, - сказал брат сэра Эдварда, - очень удачно слепой. Это моему братцу на руку. Тебе не видно, что у него патлы крашеные. Но вообще это я так... Ты не слушай. Он не такой урод, как кажется.



Пока мы гуляли, папе позвонила Сакура. Брат сэра Эдварда сказал:


- Ну-ну.


И мы пошли гулять дальше.


Но это я опять забежал вперед. Пока взрослые ждали дядю из библиотеки, они говорили про непонятное. Непонятное было примерно такое.


- Чтобы защитить вас теперь, понадобится вся мощь Британской Империи, но я располагаю необходимыми полномочиями, чтобы ее мобилизовать. Вы создали непростую ситуацию. Ваши мотивировки можно понять, Ран, но...


Я понял, что папу надо спасать.


- Сэр Эдвард, а вы что, Джеймс Бонд?


Тут папу спасать решил и брат сэра Эдварда.


- Он такой же сэр, как я маркграф.



- Да, я не происхожу из знатной семьи. Но я получил пэрский титул за заслуги перед
Отечеством.


- Эдвард спас страну, - Хлоэ не хвасталась, просто иначе мы бы не поняли.


- Ах, перестань, - а вот сэр Эдвард хвастался. - Это давняя история. Но она показывает, на что в действительности способна наша держава.


- Ваша держава способна направить удар на Японию, – отрезал папа.


- Не совсем так, о мой патриотичный друг, не совсем так. Нам удалось отвести удар, а затем – смягчить, если не полностью погасить его.


- Брешешь ты, братец. Что Эсцет вашей Англией подавились, тому другие причины.


- Однако их тайную базу обнаружил я.


- Однако да. – И брат сэра Эдварда стал смеяться.



Ну вот, теперь все правильно, и можно рассказывать, что мы пошли гулять. Нет, стойте. Еще же было третье событие: маме звонила доктор Михироги. Но тут ничего особенного, это же она нас сюда прислала.


Ну вот, гуляли мы, гуляли, и тут вдруг брат сэра Эдварда говорит:


- Слышишь?


- Птица?


- Голубь.


И замолчал. И мы пошли гулять дальше.

- Прошу прощения за вторжение.



Странный человек. Голос низкий. Говорит четко. Акцент непонятный. Слова все, как приказ. Идет твердо, уверенно. Как будто и не слепой вовсе.


- Чем могу служить?


- Меня зовут Амриш. Полковник Амриш Карн. В настоящее время я являюсь действительным главой небезызвестной вам организации. Скажем проще: я директор Розенкройц.


Если в доме есть библиотека, взрослые всегда беседуют там. Что, и в Японии та же фигня?

У нас дом европейский. Выпендрежники вы. А чего не в кабинете? Может, среди книжек прятаться проще? Ну ты даешь.


- Друзья мои, я должен серьезно поговорить с вами о сложившейся ситуации. Я понимаю, вам кажется, что если вы договорились с рядовым сотрудником, с простым врачом, руководство может никогда и не узнать...


- Мы вовсе так не думаем.


- А, ну вот и хорошо. Тогда к делу. Томоэ Сакура – прекрасный сотрудник. Она обладает даром, столь редким в наши дни, да что там, практически уникальным: она телепат. Не надо, не надо так вздыхать, я же не говорю ничего для тебя нового, Ран. Это ты ее нам сдал, и это твоя заслуга, что мы получили такую прекрасную, верную, преданную сотрудницу.


- Ложь.



Это они о чем вообще? Это они про одну историю, потом узнаешь. А если не узнаю? Узнаешь-узнаешь, куда денешься. У нас тут вечеринка, видишь. Посвящается тому, что все тайное становится явным.


- Ладно, ложь так ложь. Я приехал не счет вам выставлять; с совестью без меня разбирайтесь.


Я приехал рассказать, как вы глупо поступаете.


- Глупо?


- Ну вот привез ты сына. Отличное, в общем-то, начинание. Привез в самое логово мирового зла, не побоялся, а все зачем? Чтобы оставить его калекой? Чтобы мгновенно забрать, спрятать, утащить домой, зарыть голову в песок и убеждать себя, что все можно запросто отменить? Э, нет. Мальчик слеп. Это не проблема. Я тоже слеп. Но мальчик талантлив. И это хорошо. Из мальчика может выйти толк. Посмотри на Сакуру, разве ей плохо? Нет, не плохо. Ей хорошо, она занята любимым делом, она может больше, чем вся армия ваших Такатори вместе взятая.


- Полковник...


- И вы, мэм, тоже послушайте меня. Если человек может видеть, но не видит, кто он? Калека. Инвалид. С этим вы спорить не станете? А если человек может слышать, но не слышит?


Старый козел. Понятно же, куда он гнет. Только накося. Слушай, я уже совсем запутался... Не ныть. Смотреть. Не хочу смотреть! Смотреть. Не хочу! Я сказал. Меня стошнит! Стошнит его... Ладно, фиг с тобой. Слушай и запоминай. Понял? Угу.


- ...Ну, а если он может, скажем, летать по воздуху, а его добрые родители скажут: это все ересь, малыш, не надо, ходи по земле, как все. Разве не сделают они его калекой? Разве они сами не превратят его в немощное, слабое существо? Не сломают ему жизнь? Вы боитесь нас. Я понимаю. Вам кажется, что мы – злодеи. Но ведь это не так. Нет, Розенкройц – не школа для одаренных детей и не санаторий. Но и не концлагерь. Мы – организация людей, которым общество не позволяет быть собой. Организация, призванная помогать, поддерживать, развивать...



Старый же козел, блин. Ругань унижает не того, на кого направлена, а того, кто ругается (папа говорит). Папа твой больно умный. Ага, умный.


- Позвольте предложить наши условия. Ребенок возвращается в Розенкройц. Его лечащим врачом остается Сакура. Мы не ставим на нем никаких опытов, даже и не думайте.


- Гм.


- Мы всего лишь позволяем ему полностью раскрыть свои таланты. Во-первых, Сакура продолжит свою работу. Во-вторых... Вернуть зрение мальчику не удастся. Но вы ведь не хотите, чтобы он видел только время от времени? Ребенок талантлив, действительно талантлив. Что вы знаете о таком даре, как ясновидение?


Голова кружится. Иди сюда. Тихо, тихо. Ну что ты? Тихо, парень, уже скоро кончится.


- ...собой связь между двумя живыми существами. Да-да, именно: ясновидение – это не более, чем способность видеть чужими глазами. Скажем, если партнером вашего сына станете вы, он сможет получать информацию от ваших органов чувств, а также в некоторой степени контролировать ваши перемещения и желания. Именно поэтому симбионтом ясновидящего обычно становится животное. К примеру, собака-поводырь – чем не партнер для слепого? ВНД менее развита...


- ВНД?


- Высшая нервная деятельность. Собаки... не способны к целеполаганию, к выработке абстрактных понятий. По крайней мере, так думают люди. Однако мышление всех живых существ имеет единую природу, в основе всего лежат электрические импульсы. Именно это и позволяет...



Ой, доктор Михироги такое тоже говорит. Доктор Михироги, доктор Михироги... Сетчатые чулки, неудобный стол... Сучка. У меня голова кру...


Тик-так.

В общем, так все и было. Поднялась страшная кутерьма. Топ-топ-топ-бум-бум-щелк-трах-бах. Откройте шкаф, а это кладовка - тоже откройте, куда же он подевался? Он – это в смысле я. Все стали носиться туда-сюда, хлопать дверьми, заглядывать под кровати, залезать на стулья, и пару раз меня чуть с ног не сшибли, так суетились.


Потом полковник сказал:


- Я еще вернусь.


И ушел. И я совсем уже хотел пойти к маме и сказать, что теперь все хорошо, как у нас под самыми окнами что-то как зарычит, и снова топ-топ-топ, вжик-вжик. В общем, я сел за диван и спрятался.


Я сидел долго-долго, а снаружи ездили какие-то машины, люди бегали, даже, вроде, собаки. Потом дверь скрипнула, и вошла мама. У нее были тапочки, не такие, как дома, но шаги я все равно узнаю, даже если мягкие по мягкому. Вошла, закрыла дверь, потом села на диван и стала совсем-совсем тихая. Я не знал, что мне делать. Я же не всегда знаю, как утешать, если не папу. Это мама думает, что всегда, потому что кроме папы никто особенно не расстраивается. Ну вот. А потом дверь опять скрипнула и вошла Сакура:



- Поговорим? – и садится так, чтобы я как раз из-за дивана напротив нее торчал.


Мама ничего не сказала, но это же Сакура, ей не нужно, чтобы вслух говорили. Тут и папа постучался.


Когда взрослых собирается слишком много (больше двух), они обычно обсуждают непонятное. Поэтому за ними всегда нужно присматривать, чтобы они из-за этого непонятного не поссорились и им потом не было неуютно. Так что я стал присматривать, хотя им меня видно не было, да и мне их тоже.


Сначала долго говорила Сакура. Она шуршала разными бумажками:


- Видите? Совсем не такие показатели. А вот здесь, обратите внимание – извините, Тае, тут вот шрифт Бреля, теперь видите? Или вот его анализы за прошлый год, а вот что выходит у меня.


- Но ведь это значит... – наконец сказала мама и опять стихла.


- Что не так все и было страшно. И что кто-то в Японии очень хотел отправить мальчика сюда. А еще это значит, что вот теперь, после работы ваших чудо-врачей, он уже точно не будет видеть. Никогда.


Тут папа вроде бы чихнул.


Потом началось совсем непонятное. У папы стал такой голос, что хоть усилитель к нему подключай, а мама сидела и дышала глубоко, как будто спокойно, только совсем беспокойно. Сакура стала рассказывать, какой она совсем не выродок, и как папа не должен так думать ни про нее, ни про других таких людей, и что если уж на то пошло, так моя тетя, она и сама хороша.



Тут надо забежать назад, потому что про тетю я пока как-то мало рассказывал. Папа ее очень любит, но если его много спрашивать, он всегда отвечает, что все очень сложно. Все очень сложно – это значит вот что (я провел независимое расследование по данному вопросу):

Мой папа сирота. Ему бы, наверное, не понравилось, что я так говорю, потому что он очень любит бабушку с дедушкой. Но тут ничего не попишешь, потому что сирота – это тот, у кого родителей нет, а когда папе было восемнадцать, у них дома взорвался газ, и его папа с мамой погибли. Они, то есть дедушка, занимались деньгами. У него была такая работа: заниматься деньгами, а еще разрешать или запрещать строительство. Ну и, в общем, бабушка с дедушкой умерли, и тете тоже досталось. В газете одной писали: "Пострадала при взрыве". Но она не то, чтобы пострадала, а впала в кому.

К этому времени папа уже бросил школу и начал писать первую книжку. Он ведь писатель, только не настоящий, а детский. Но тогда он хотел быть настоящим писателем, а еще работал в "Макдональдсе", чтобы хоть как-то сводить концы с концами. И у него даже была девушка, но, как ни странно, не мама.


Папе повезло. Папа у меня вообще везучий (дядя говорит), только ему от этого как-то мало радости. Но при взрыве он не пострадал, и от бабушки с дедушкой ему досталось много денег, поэтому он смог положить тетю в самую лучшую больницу, где ее принялись лечить. А еще про нее стали писать в газетах. У тети в библиотеке лежит много разных старых газет, потому что это нравится моему другому дяде. А мои кузины совсем не хотят со мной играть, и не хотят, чтобы я играл с ними, поэтому их можно ловить в библиотеке и просить почитать. Тогда они читают и помогают расследованию. Один раз мы нашли вот что:



СЕМНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ДЕВУШКА ОТКРЫЛА РЕЦЕПТ ВЕЧНОЙ МОЛОДОСТИ

Девушка в состоянии глубокой комы уже год находится в одной из центральных больниц Токио. Как стало известно нашему специальному корреспонденту,
за этот год она не состарилась ни на день. Такой вывод сделали врачи на основании подробных анализов.



Еще там две фотографии тети, на одной она совсем маленькая, а на другой почти как сейчас, только глаза закрыты, и косы такие висят (сказала Кикуно).



У папы тогда была девушка и не мама (я уже писал). Я совсем про нее ничего не знал, но однажды о ней говорил дядя Мамору. Поэтому я знал, что зовут ее Сакура. Когда я прятался за диваном, меня просто озарило: Сакуру же тоже зовут Сакура! В смысле, это же она и была! Это ей папа оставил ключ от тетиной палаты, когда уезжал. Куда папа уезжал, этого никто не знает. Но то, что он куда-то уезжал, выяснить проще всего, потому что разные люди, которые папе не нравятся, поэтому писать я про них не буду, говорят, что папа бросил тетю в критическую минуту. На самом деле папа бросить тетю не мог, потому что он ее любит. Папе просто надо было найти одного человека. Но это я потом узнал.


Вообще это было смутное время (говорит дядя Мамору). Когда я искал в газетах про тетю, я нашел много всякого. Например, что в Токио был человек, который вроде как умел двигать предметы с места, не трогая руками: смотрел так – и двигал. И еще что в Нагойе кто-то предсказал падение самолета, и тот правда упал, а потом оказалось, что на Окинаве есть целая семья, где все умеют предсказывать. И еще много такого же. Еще в газетах писали, что это так народ пытаются отвлечь от мыслей о катастрофе. Про эту катастрофу я потом спрашивал дядю Мамору (с ним же надо о чем-нибудь разговаривать). Он говорит, что в Европе была смута, и что в Швейцарии и Германии у власти были какие-то страшные люди, но от остальных это все скрывали. Это и в газетах писали: государственный переворот, бархатная революция, теневые структуры, еще всякие такие же слова. В общем, это все неинтересно.


Еще один раз, когда я в библиотеке жил за диваном (когда Вискерс уходить не хотела), а папа и дядя Мамору спорили про тетю, то дядя Мамору и говорит:


- Мы оба знаем, почему убили твоих родителей. Не пытайся свалить все на моего... на дядю.


Я потом хотел спросить у мамы, но не стал, зато сидел и долго думал, и придумал, что если дедушка мог разрешить строительство в целой Японии, а мог не разрешить, то, наверное, ему бы не понравилось, что в самой столице стали строить Дворец Преисподней.


Если вы не были в Токио, вы, наверное, не знаете, что это за домище, зато если были, то точно видели, это такие развалины-преразвалины у самого Залива. Туда еще всегда возят семиклассников, так что я пока не был. Но это только сейчас развалины, а когда тетя болела, был настоящий дворец, до самого неба. Его даже почти достроили. Вообще, конечно, Дворец Преисподней был совсем не дворец, а сразу научно-исследовательский центр и исторический музей. Его строили какие-то, по-моему, немцы, это была такая организация ученых, называется "Эсцет". Помните, я про переворот в Швейцарии говорил? Ну вот. Они занимались всякой супер-медициной, и еще они хотели, чтобы люди были лучше и не старели (это называется евгеника), но пытались использовать такое в личных целях (это называется узурпация, вроде бы).


А еще один раз я ночевал у тети. Это я сам предложил, когда тетя очень грустила и тогда приходила к папе, потому что тетины дети, они все совсем тихие и развеселить не могут, а я могу, потому что произвожу много шума. В общем, я тогда продолжил расследование и нашел в библиотеке всякие письма, которые, наверное, дядя Мамору прятал между книжек, чтобы никто не читал. Это помогло мне составить цельную картину происходившего. Ну и еще всякое я услышал в Швейцарии.

- Тае, - говорит Сакура, - я не в курсе, насколько ваш муж посвятил вас в подробности всей этой истории...


- Я, - говорит мама, - знаю, что Ран оставлял Аю на вашем попечении.


- Типа того, да. Когда ваш муж, - это она так говорит, а папа-то тут же сидит, - свалил, мне тут же сделали предложение Эсцет. Сами понимаете, не такие уж безобидные старички тогда заправляли организацией... Короче, они хотели вылечить Аю, но только с условием, что им можно будет потом ее... В общем, можно будет разобрать и посмотреть, как она работает. А я... Короче, ее или меня. Поэтому я подумала-подумала... С мужем вашим у меня связи не было, я и решила – нафиг я им буду Аю отдавать, если они согласны на меня. Пусть меня берут.


- Сакура, - это папа говорит.


- Меня знаете, что в этом прикалывает? Что это все было не слишком нужно. Потому что я-то сюда уехала, а там когда дворец взорвался, все накрылось, и ничего наши старикашки с Аей сделать не успели. Да и сама она...


- ...Не успели? – это опять папа.


- А ты не знал? Конечно, нет. Она сама. Или не знаю, может врачи ваши. Я-то уже в Швейцарии тогда была, да только триумвират наш изволил преставиться при взрыве. Так что не могли они ничего сделать. Даже если б, хе-хе, хотели. Ладно...


Тут Сакура встала.


- Пойду я, - говорит.



И вышла. Мама с папой помолчали, а потом пошли за ней. Выходят, а Сакуры нет.


В общем, вечером все пили чай, и папа совсем ничего не говорил, а Сакуры нигде не было (и нас с братом сэра Эдварда тоже). А утром папа тоже не нашелся. Зато он написал маме записку, потому что он заботливый и всегда думает о других. Он написал: "Мне нужно найти одного человека."

Без меня и без папы мама загрустила. Дядя даже пытался с ней поссориться, чтобы развеселить, но не вышло. Еще к нам заходил полковник Амриш, снова осмотрел весь дом и ушел. Потом несколько дней было скучно, а потом взрослые пошли в библиотеку, и дядя позвенел бокалом и говорит:


- Сейчас всякий норовит назваться сэром, даже если ничего не понимает в красном вине.


И мама говорит:


- Как это связано?


А сэр Эдвард говорит:



- Гм.


А Хлоэ говорит:


- Эдвард, а может, ты расскажешь нашим гостям, как получил титул?


- Да, - говорит мама, - это было бы здорово.


Ну, и это правда было здорово, хотя сэр Эдвард, конечно, сказал, что о такой мелочи и упоминать не стоит, а мама сказала, что это не мелочь, а дядя сказал, что вино все равно плохое.


- Что ж, - говорит сэр Эдвард, - как вы знаете...

...Как вы знаете – и, полагаю, знаете не хуже, а то и лучше многих – в 1998 году мир мог измениться навсегда. Древняя организация, известная нам как "Эсцет", вновь решила заявить о себе. Прошлый всплеск их активности приходился на Вторую мировую войну, когда они уже фактически захватывали власть в Германии; на этот же раз они решили провести свою игру тихо – за что, я полагаю, благодарить их не стоит.



К середине девяностых в каждой уважающей себя стране находилась секретная база "Эсцет", и говорю я сейчас не только о Большой Семерке, не ставшей еще Восьмеркой, и не только о Соединенных Штатах, где, между прочим, всегда было сильно влияние "Комитета Ста", а потому "Эсцет" столкнулись с рядом проблем. Основными очагами активности стали, разумеется, Швейцария, Германия, Италия и Япония, но и в Британии наши ученые-евгеники развернули масштабную деятельность.


Евгеника! Опаснейшая из наук — сразу после истории, n’est-ce pas?


Я тогда начинал работать на "Ми-6". Не надо так удивляться, вы все это отлично знали, но, не скрою, мне приятно видеть такую реакцию. "Ми-6"... Буду откровенен: у меня почти не было шансов сделать карьеру. Dum spiro spero: я был амбициозным ничтожеством, приемышем, который не отдавал себе отчета в том, что будь он хоть трижды гражданином Британии... Извини, Хлоэ. A nos moutons: я был молодым агентом без единого нуля в номере: я сам фактически был нулем. И не вижу ничего постыдного в том, чтобы признавать это сейчас. В военное время я стал бы пушечным мясом; во время информационной войны меня чуть не отправили в корзину для бумаг.


Мой начальник – назовем его, скажем, КР – решил избавить меня от мусорной корзины и дать мне выбор: бесславная смерть на благо родной страны или все та же смерть, но с траурными венками и оркестром. Я был отправлен на секретную базу "Эсцет", расположенную в городке недалеко от Винчестера, на старой текстильной фабрике. Благодарю Провидение за то, что КР меня не пожалел. Именно благодаря этому и раскрылись некоторые мои, м-м, таланты. Omnia mutantur! В студенческие времена я не был блестящим шифровальщиком. Это не мой профиль. Я всегда отличался хорошей зрительной памятью, но, разумеется, не был мнемоником. Однако, оказавшись на фабрике, я словно почувствовал вдохновение. План фабрики я внимательно изучил, готовясь к выполнению задания, и интуиция подсказала мне, где искать скрытые помещения, как незаметно пробраться в подземную лабораторию, что отвечать замечавшим меня людям. Мне удалось подобрать комбинации сложнейших кодовых замков. Говорю это без тени хвастовства и повторяю: меня вело профессиональное чутье, мобилизующееся лишь в экстренных ситуациях. Позже кое-кто говорил о моей одаренности и даже гениальности как разведчика, но мне кажется, что это некоторое преувеличение. Я сознавал, что от моей работы зависит будущее не только страны, давшей мне приют, страны, которую я с полным правом могу назвать родной, но, возможно, и всего мира.


Не стану углубляться в подробности. Скажу лишь, что собранной мною информации оказалось более чем достаточно для того, чтобы дать "Эсцет" понять – с Британией шутки плохи.

После триумфального исполнения моего первого задания КР предоставил мне месячный отпуск, но не прошло и двух недель dolce far niente, как ко мне обратились снова. Разведки всего мира теперь действовали согласованно. Нашей целью было уничтожить "Эсцет". Уничтожить, не сея паники среди рядового населения, не сбрасывая атомную бомбу – простите, Тае, это неудачная шутка. "Эсцет" действовали тихо, и мы должны были дать им столь же тихий, но решительный отпор.


Мой путь лежал per aspera ad astra. Я должен был узнать, как именно "Эсцет" планируют начать захват мира, куда придется их первый удар... Эта операция окончательно истощила мои силы. Информацию я получил, но... работать дальше не смог. Интуиция больше не вела меня. Я устал.


К этому времени "Эсцет" пришлось приостановить деятельность на нашей территории. Они готовились нанести удар по Японии – а все воины Ее Величества... Впрочем, это уже другая история. Я ведь обещал рассказать, как получил пэрство: et voila, вот так.

Что вы, что вы, леди и джентльмены, я пошутил: я вовсе не собирался обрывать историю на самом интересном месте. Как дух Вергилия, я могу лишь вновь предложить вам следовать за мной.


Итак, благодаря моему скромному труду в руках Ее Величества и возлюбленного КР оказались все карты. Мы знали, где расположены основные базы "Эсцет", знали, что под их властью фактически находятся Швейцария, Германия и Австрия, знали, что свое триумфальное шествие по миру они планируют начать с Японии, и – что немаловажно – знали, кто стоит во главе организации. Их имена и фотографии до сих пор имеют гриф "Совершенно секретно", так что скажу лишь, что это триумвират, состоявший из двух седовласых джентльменов и прекрасной дамы, говорить о возрасте которой мне мешает такт.


Юуси, вы не будете возражать, если я продолжу? Благодарю.


КР возложил на меня ответственную миссию: уничтожение – Тае, надеюсь, я вас не шокирую – лидеров "Эсцет" и прекращение строительства так называемого "Дворца Преисподней". Казалось бы, lascate ogni speranza – нас отправляют на верную смерть. Но! Вы ведь знаете, господа, чем профессионал отличается от непрофессионала. Профессионал не имеет права погибнуть, если не получил такого задания. Кроме того, я был не один. Операция проводилась совместно с японской стороной. Японская армия... находится в упадке, а спецслужбы – да простят меня благодарные слушатели – отсутствуют вовсе. Тем не менее в этой славной стране (и говорю я это от чистого сердца) есть истинно доблестные и благородные воины.

Представители известного клана... Впрочем, это все не относится к нашей истории. Мне выпала честь работать с двумя превосходными... агентами, представлявшими японскую сторону. Втроем мы должны были убедиться, что Триумвират прибыл в Токио, проникнуть во Дворец Преисподней и устранить их, тем самым обезглавив организацию. Кроме того, нам предстояло уничтожить все материалы и разработки, находящиеся в здании — для этого его нужно было взорвать.


Со мной работали... киллер и подрывник; я должен был обеспечивать информацию и вести их. Как только я прибыл в Токио, я почувствовал, как пробуждается моя интуиция. Вновь у меня в голове словно звучал голос, направляющий и предостерегающий меня. Конечно, в этом нет ничего сверхъестественного или мистического: быстрый и точный анализ информации, внимание к мелочам, знаменитая британская дедукция и немного везения. Опущу утомительные подробности. Легко нам не было, но организация как таковая была уничтожена. Теперь от них осталась лишь более-менее автономная лаборатория да закрытая школа здесь, в Швейцарских Альпах. Мы проникли в здание в решающий момент, я открыл кодовые замки, киллер лишил жизни лидеров организации, а Юуси... Простите. Подрывник взорвал здание.


Ох... Извините, Юуси.

Рассказывать, что прямо дальше было, смысла нет. Я ждал, что тут кутерьма поднимется и все начнут к дяде приставать, но Хлоэ вроде как и раньше все знала, а мама, она у меня молодец. Так что все еще немножко попили чаю и пошли спать. И я тоже пошел, хотя мне уже надоело, что перед сном не дают теплого молока. Зато утром приехал папа, и тут уже точно стоит начать новую главу.

Когда Вискерс плохо или она не знает, как поступить, или ей хочется, чтобы все скорее кончилось, она идет и прячется под мою кровать (это лучше, чем прятаться в спальне у родителей, потому что моя кровать ниже). Взрослые не могут залезть под кровать, потому что в этом случае они могут быть подвергнуты общественному порицанию. То есть некоторые, конечно, могут (мы с мамой так прятались в прошлый папин день рожденья; и в мой тоже прятались, потому что мне понравилось), но это исключение, а не правило. Поэтому взрослые собираются вместе и прячутся где-нибудь, где можно делать вид, что на самом деле они совсем не прячутся. Так что на следующий день все стали пить утренний чай в библиотеке.

Вот все сидят, звенят ложечками, журчат чаем из чайника и хрустят тостами, и тут открывается дверь и входит папа. По тому, как папа идет, понятно, что он спешит, только спешить ему нельзя, и еще он ступает так, словно сейчас упадет и все. А следом за ним еще шаги, размеренные такие, как часы: топ-топ, тик-так.

- Все свои?

Папа отвечает:

- Да.

Тогда новый человек говорит:

- Этот, что ли, мальчик у вас пропал?

А мама как вскрикнет, и я к ней сразу побежал, и мы стали друг друга обнимать. Надо было еще папу позвать, но я слишком соскучился сразу по всем, и не мог сразу отвлечься. Жалко, что папа у нас такой сдержанный.

Сначала все молчали, потому что мы с мамой были заняты, а потом папа сказал:

- Это мой сын. Я назвал его... Сион.

И стало тихо. А потом новый человек начал смеяться. Будто ему просто ну так смешно, ну так смешно, а папа совсем глупый.


- Ран, ты меня разочаровал.

А папа говорит:

- ?

Это папа умеет так молча делать, что понятно, что он спросил. А новый человек отвечает:

- Ты серьезно думаешь, что меня зовут Сион? Отлично. А главное, как благородно. Учиться мы не хотим, но сына в честь учителя назовем. Круто. Хотя какой я тебе учитель.

А папа только молчит, и дышит грустно.

- Так, - говорит новый человек, - как я понимаю, прятать мальчишку вы умеете, а вот дать врагу отпор не можете. Разборки нам с тобой устраивать сейчас некогда. Да и незачем. Скажи мне только. Вот поехал ты в сраный Нью-Йорк. Вот нашел ты меня. Вот притащил ты меня сюда. Чтобы я здесь сделал что? В одно лицо искоренил мировое зло?

Тут брат сэра Эдварда говорит:

- Слушайте, Сион-старший, или как вас. Вы стрелять умеете?

Новый человек только хмыкнул.

- А можете, - говорит брат сэра Эдварда, - присмотреть за этими лопухами, пока я по делам смотаюсь? Из дома не выпускать, если что – пусть прячется, он умеет, и Сакура подстрахует.

- А вы?.. – говорит мама.

- Мне нужно найти одного человека, - говорит брат сэра Эдварда, и давай к дверям.

И тут случилось чудо. Сэр Эдвард как схватит его за руку:

- Шульдих!

- Ну надо же, братец, ты запомнил, как меня зовут.

- Ты телепат?


- А то.

- И ты... все это время...

- По-твоему, я должен был устроить тебе экскурсию по фабрике, что ли? Или идти впереди тебя, двери Дворца отпирать?

Я думал, сэр Эдвард обидится, но он говорит:

- Кажется... Выходит, так ведь оно и было... Спасибо.

И опять стало тихо-тихо.

Потом брат сэра Эдварда говорит:

- Ну, бывай, Эдвард.

И сэр Эдвард отвечает:

- Удачи, брат.

Вот так-то.

Сэр Эдвард явно вошел во вкус и попробовал сделать второе чудо:

- Сион, - говорит, - я не имел возможности поприветствовать Вас должным образом из-за всей этой суеты. Рад снова работать с вами. Надеюсь, эта операция пройдет так же успешно, как операция по устранению Триумвирата.

Новый человек уже был очень-очень злой, так что чуда не вышло.

Тогда я решил, что ну мало ли, почему бы и не попробовать, и подошел к новому человеку, и взял его за руку.

Сначала новый человек смеялся. У него голос хриплый, я сразу узнал. А потом так:

- ...Ну и где твоя хваленая храбрость? Не нравится проигрывать? - это новый человек говорит. Еще ветер дует, трава качается и шуршит, и еще, кажется, там горы какие-то, не знаю точно.

И папа дышит, как будто коленку расшиб. То есть я бы так дышал, если бы расшиб коленку, а он – не знаю. И папа говорит:

- Я... – только это совсем будто бы и не папа, а кто-то очень беспокойный.

И новый человек опять говорит:

- Ты же был в учебном центре на Цусиме. Помнишь, что там написано?

- А что написано? – это папа.

- "Горе тебе, если ты знаешь лишь как побеждать, но не знаешь — что такое быть побежденным. Это сослужит тебе худую службу."

- Но... как ему удалось меня победить?!

- Рассказать?

- Да! Расскажи!

- Когда Кике скомандовал: "Вперед!" – ты бросился в атаку, но веер в его руке уже остановил твое сердце. В этом проявилась твоя слабость. Тогда Кике ударил тебя по предплечью, сделал подсечку и отнял меч... Вот так.

- Оценивать оружие противника необходимо!

- Верно, смотреть надо. Но, как увидишь, успокой свое сердце.

- Успокоить сердце? – папа у меня смешной такой был, этому же всегда учат. Он что, книжек не читал?


- ...И не думать о мощи врага. Это состояние называется отсутствием помыслов.

- Помыслов... Сион, а как добиться отсутствия помыслов?

- Путь учит, - тут у нового человека стал такой голос, как у папы, когда он мне что-нибудь объясняет, – что нужно избавиться от тревог. Обычно тревоги связывают с женщинами, деньгами, честолюбием и тому подобным. Но в твоем случае все дело в одном – в мести!

- В мести... – вот странно, был бы новый человек телепат, я бы решил, что он просто папу под контроль взял, как мы делали, когда я был невидимый, но ведь нет же.

- Ты вспыльчив. Это потому, что ты хочешь отомстить. В этом же – причина твоего поражения. Ран, пусть жажда мести утихнет, отбрось чувства, позволь себе стать свободным.

- Но как же... Как отбросить чувства?

- Ответ знает только твое сердце, не я.

- Но как же?!.

Пока я подсматривал в нового человека, я уйму всего пропустил. Возвращаюсь, а тут голоса, голоса, голоса...

- Мой сын - не пешка. – Это папа.

- Как я уже говорил, Ее Величество и возлюбленный КР несомненно... - это сэр Эдвард.

- Теперь я понимаю, что было нужно Такатори! Ишь, заботливый дядюшка выискался! – это дядя.

- Аяме, пляши, вам есть работа. Риндо, мы готовимся держать осаду, быстро ко мне. – Это новый человек в телефон.


- Шульдих не желает мальчику зла, - это Сакура.

- Тише, Тае, тише, все хорошо, - это Хлоэ.

Вдруг сэр Эдвард говорит:

- Нужно им открыть.

Все замерли. Папа говорит:

- Им?

- Шульдих вернулся, - говорит сэр Эдвард. И ушел.

Пока мы ждали сэра Эдварда, никто не разговаривал. Папа был такой спокойный-преспокойный, я думал, он взорвется и разлетится на кусочки. Я хотел было его обнять, но он бы не заметил. А новый человек так и держал меня за руку, крепко-крепко.

Тут вошли три человека. Один, цок-цок, сэр Эдвард. Другой, шлеп-шлеп, брат сэра Эдварда. Третий, топ-топ, очень высокий, и ему на все плевать.

- Смотри, - говорит мне Сакура. И показывает: "Он в белом костюме и коричневой жилетке, а галстук вообще зеленый. И очки в тонкой оправе. И улыбается. А в руке – мертвая птица."

- Я Кроуфорд, - говорит Кроуфорд, - а с Амришем все.

Тогда Хлоэ позвонила в колокольчик, и нам всем принесли чаю.

Пока все пили чай, случилось несколько событий, заслуживающих упоминания на этих страницах. Во-первых, мертвую птицу унесли слуги, но я сходил проследить, чтобы ее похоронили достойно. Во-вторых, пока я ходил, принесли пирожные, а это первый признак того, что жизнь налаживается (говорит Судзуки). В-третьих, когда я пошел с птицей, папин учитель сказал мне:


- Осторожно там.

А я ему сказал:

- Я не пропаду, сэр!

А он сказал:

- Да можно просто Сион.

И папа вздохнул так, будто ему вырвали зуб и теперь уже не страшно.

В-четвертых, когда я вернулся, кроме пирожных я застал разговор взрослых, и мне пришлось принимать участие в беседе наравне со всеми, чтобы мама с папой не волновались.

- ...Полковник жив, - это Кроуфорд говорил, когда я вошел, – но, думаю, у него депрессия.

- А вот и наш герой, – а это Шульдих. – Иди сюда, пацан, дай я хоть тебе руку пожму, что ли. Герой. Выманил нам Амриша из Розенкройц.

Дальше меня стали поздравлять и хвалить, хотя я особенно и не понял, с чем. Потом папа говорит:

- Теперь его заберете вы?

И кулаки сжимает, я аж почувствовал, как у меня костяшки заныли. А Кроуфорд говорит:

- Зачем?

И все так удивились, что некоторое время молчали. Потому брат сэра Эдварда говорит:

- Слушайте, не надо фигню всякую думать, а? Нужен нам ваш мальчик. Ваш мальчик – вы с ним и возитесь. Нет, это круто, что он телепат, но мы, знаете, справляемся. Кроме того, вряд ли он теперь станет работать против нас.

- Я рада, что теперь на свете три телепата, – это Сакура. – Но я участвовала в операции только на тех условиях, что Сион-тян не повторит моей судьбы.

- Судьбы? – это, понятно, папа, он всегда так спрашивает.


- Слушай, хватит придуриваться, – это опять брат сэра Эдварда, то есть Шульдих. – Вы там в своей Японии, что ли, правда ничего не знаете? Твоя сестра, конечно, крепко вляпалась, но ничего ужасного с ней не было. А вот журналисты падки до сенсаций, да и мода была на странное. Словом... Когда "Эсцет" смотались, а ей перестали всякую дрянь колоть, она тут же сама оклемалась.

- Тогда зачем?

- Зачем? Тогда мои способности не были... достаточно развиты, но я телепат. Это очень редкий талант. Шульдих готовил базу "Эсцет" в Японии и заметил меня. Ну и...

- И настучал. Мне надоело, что они ездят на мне верхом, знаете ли. Так что мы придумали простую комбинацию, чтобы получить Сакуру. А тут еще ты удачно свалил спасать мир.

- Ясно. – У папы, кажется, опять зуб заболел.

- Кстати, хочу тебе напомнить, что ты наш должник, и сыночек твой тоже. Поэтому если что...

Шурх, Кроуфорд встает с кресла:

- Хватит прощаться. Время не ждет. Шульдих, тебя я могу отвезти, но жена твоя... В общем, Сакура, можешь тоже поехать, но рассказывать Сильвии, что вы женаты, будете сами.

Брат сэра Эдварда хотел что-то ответить и вдохнул, чтобы потом подольше не делать пауз, но тут встрял сам сэр Эдвард:

- Я с радостью предложу прекрасной леди свою помощь. Сакура, я горд тем, что у меня такая... сестра. Идемте?

Мы стали прощаться. Дядя пожал всем руки и остался стоять в дверях библиотеки. Сэр Эдвард поцеловал руки маме и Хлоэ, Шульдих на прощанье состроил рожу, а Сакура дернула меня за челку, чтобы я увидел, какой у нее веселый муж. И мой тезка тоже пошел с ними. Папа что-то хотел сказать ему вслед, но не смог, а мама крикнула "До свиданья!", как будто он был уже где-то совсем далеко. Хотя, наверное, так оно и было.

Когда мама, папа и я вернулись домой, Вискерс так обрадовалась, что прямо с земли запрыгнула мне на руки и стала мурлыкать (вообще она так делает только по особенным поводам). Мамин розовый куст честно нас дожидался и, как только мама его полила, сразу выпустил новые побеги. Думаю, он выживет: он ведь будет очень стараться.

Доктор Михироги позвонила, но я сказал ей, что мы еще не приехали, хотя врать нехорошо даже по телефону (говорит папа). Еще позвонил дядя Мамору, но у нас так и не появился. Наверное, у него разболелась голова (говорит мама) или живот прихватило (говорит дядя).


Потом мне исполнилось одиннадцать, и мы с мамой весь день катались на мотоциклах, и было очень весело. Я подсматривал на дорогу через папины глаза, а ехал совсем сам. А на следующий день папа куда-то запропастился, и когда я вечером спросил, где он, мама сказала, что, наверное, он хочет побыть один.

Вообще папа сбежал очень зря, потому что тем временем ему тоже исполнилось, только не одиннадцать, а тридцать три, и было бы хорошо, если бы я мог его поздравить, и мама тоже. Но вместо этого он прислал нам письмо, и еще одно, через своего адвоката. В письме через адвоката было написано, что папа просит развестись, а это как-то совсем глупо. А второе письмо папа написал мне, поэтому, думаю, я имею право привести здесь из него цитату:

"Я хочу, чтобы ты верно понял мои мотивы. Мое отношение к тебе и маме не имеет значения. Мои поступки неприемлемы с этической точки зрения. Из-за меня Сакура попала в Розенкройц. Из-за меня Ая два года провела в коме. Я бросил ее в критический момент и тем самым помог "Эсцет" в осуществлении их планов. Я позволил ей выйти замуж за корыстного интригана. Я предал Сиона. Я бросил вас с мамой, когда вам была нужна моя поддержка. До этого я чуть своими руками не отдал тебя "Эсцет". Я ничтожество.

Я не достоин вашего прощения.

Забудьте обо мне и живите счастливо."

Мама сказала:

- Наверное, уехал на свой остров.

А Судзуки сказал:

- Мне кажется, стоит выждать немного.

И мама сказала:

- Да, думаю, он не захочет нас видеть прямо сейчас.

Поэтому мы решили ехать завтра.

Правда, вчера у Вискерс родились котята. Ей нужна наша помощь и поддержка, и она, конечно, расстроится, когда мы уедем. Но мы же оставим ей записку.



Коротко об авторе

Известная детская писательница Фудзимия Кеко живет в Токио с мужем и двумя детьми, сыну 11 лет, дочери 9. Третья книга о приключениях Сиона выйдет в нашем издательстве в 1990 году.

(Комментировать)